Известно, за что получают деньги литературные агенты: за то, что всеми правдами и неправдами возвеличивают своих клиентов. Но когда агент Карлоса Кастанеды заявил, что предлагает мне “интервью века” с ним было трудно не согласиться. В конце концов, девять бестселлеров Кастанеды, описывавшие его экстраординарное ученичество у колдуна из индейского племени Яки дона Хуана Матуса вдохновили бессчетное множество людей из моего поколения на увлечение мистикой, употребление психоделических наркотиков и исследование новых уровней сознания. Меж тем, как его слава росла, сам автор оставался отшельником, окутав свою личность непроницаемым покровом тайны. За исключением нескольких интервью, данных по всей видимости совершенно случайно за все эти годы, Кастанеда никогда не выставлял себя для обозрения публике. Немногие даже знают, каков он с виду. И на этом интервью, как передал мне его агент, не должно быть никаких видеокамер и магнитофонов. Разговор должен был стенографироваться, чтобы записи голоса Кастанеды не попали в чужие руки.

Интервью, вероятно приуроченное к выходу последней, наиболее эзотерической книги Кастанеды “Искусство Сновидения”, проходило в конференц-зале скромного лос-анжелесского офиса после нескольких недель замысловатых переговоров с агентом Кастанеды. Все дело осложнялось тем, что сам агент, по его словам, не имел никакого доступа к Кастанеде и мог обсуждать с ним планируемые мероприятия лишь когда тот сам соизволял позвонить ему.

Когда я прибыл в полдень, мне навстречу через комнату прошел широко улыбающийся человек, так и лучившийся энтузиазмом и энергией. Он протянул мне руку и просто поприветствовал: “Привет, я – Карлос Кастанеда. Добро пожаловать. Мы можем начать нашу беседу, как только вы будете к этому готовы. Не хотите ли кофе, или может быть содовой? Располагайтесь поудобнее”.

Прежде я слышал, что Кастанеда напоминает лесоруба или кубинского официанта, что в его лице европейские черты смешиваются с индейскими, что его кожа орехового или бронзового цвета, что его волосы черные, густые и вьющиеся. Но хватит о слухах. Его волосы теперь были белоснежными, довольно коротко подстриженными и слегка растрепанными. Если бы я давал его описание полицейскому художнику для создания фоторобота, то в первую очередь выделил бы глаза – большие, яркие, ясные. По-моему, они были серыми.

Я спросил Кастанеду насчет его планов на сегодня. “Вся вторая половина дня в нашем распоряжении – ответил он – Думаю, что мы потратим столько времени, сколько захотим. А когда будет достаточно – мы сами поймем”. Наша беседа длилась четыре часа и была прервана лишь однажды, когда принесли бутерброды.

Мое первое знакомство с работой Кастанеды стало для меня неким магическим обрядом инициации. На дворе тогда стоял 1968 год. Полицейские лупили дубинками демонстрантов на улицах Чикаго, убийцы отправили на небеса Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди, список хитов возглавляла песня “Цепь дураков” Ареты Франклин. И все это среди океана сандалий, вышитых халатов, расклешенных брюк, звенящих браслетов, длинных бус и не менее длинных волос и у мужчин и у женщин.

И вот среди всего этого великолепия появляется загадочный писатель по имени Карлос Кастанеда со своей книгой: “Учение Дона Хуана: Путь Знания Индейцев Яки”. Я помню, как она встряхнула, перевернула мое мировоззрение. Начал читать я с чувством любопытства, закончил же полностью ошарашенным, держа в руках книгу-откровение, книгу-манифест, провозглашавшую возможность скрытого совершенствования духовного потенциала человека – то, против чего меня так надежно, казалось, должны были привить посещения церкви в детстве по воскресеньям.

Я поверил Кастанеде, поверил в то, что когда-нибудь я каким-нибудь образом встречу своего собственного учителя, человека похожего на дона Хуана Матуса (дон – испанская уважительная приставка перед именем), старого индейского мудреца и колдуна, заставившего своего ученика Карлоса преодолеть границы обыденного мира и взглянуть за их пределы, чтобы увидеть истину. Чтобы стать настоящим “человеком знания” Карлос вынужден был тщательно изучить искусство Видения, с тем чтобы воспринимать потрясающую сущность каждодневного мира в истинном свете. Сам дон Хуан так говорил про это: “Когда вы не просто смотрите, а видите, в мире больше не остается обычных вещей. Все ново. Все никогда не случалось прежде. Мир невероятен!”

Но, в самом деле, кто такой Кастанеда? Откуда он появился и что пытается доказать своими таинственными сообщениями о невероятном мире, в которое могут быть допущены лишь избранные, и который так разительно отличается от той действительности, что мы привыкли наблюдать?

За все эти годы было дано множество ответов на этот вопрос. Загибайте пальцы: (1) неординарный антрополог; (2) ученик чародея; (3) духовный пророк; (4) литературный гений; (5) оригинальный философ; (6) искусный учитель и, для равновесия не забывайте про (7) негодяй, устроивший одну из самых захватывающих в истории литературных мистификаций.

Сам Кастанеда относится ко всем этим ярлыкам, которыми его так щедро награждают, с забавной смесью иронии и удовольствия. Как если бы он был зрителем в театре, где идет комедия Чехова, и он свободен решать, просто ли смеяться над героями или же соотносить с ними себя. Писатель последовательно – на протяжении целых трех десятков лет – отклонял все предложения вступить в словесную борьбу за доказательство, были ли его книги честными описаниями событий, происходивших в действительности, как он сам настаивал, или же (как утверждают многочисленные критики) вымышленными аллегориями в духе “Путешествий Гулливера” и “Алисы в Стране Чудес”.

Такому стратегическому умалчиванию учил в свое время сам дон Хуан. “Чтобы беспрепятственно скользить между различными мирами, вы должны оставаться неприметными”, – замечает Кастанеда, сам по слухам (его вполне устраивает такое положение, когда никто ничего о нем не знает кроме слухов) живущий чуть ли не одновременно в Лос-Анджелесе, Аризоне и Мексике, – “Чем больше окружающие знают, что из себя вы представляете и что от вас следует ожидать, тем сильнее это ограничивает вашу свободу.” Дон Хуан, обучая Карлоса настаивал на важности стирания личной истории. Если постепенно напускать вокруг своей персоны туман, о вас не сложится устойчивое мнение, и у вас будет существенно больше пространства для изменения своей личности.

Но хоть Кастанеда и преуспел в стирании своей личной истории, через отдельные просветы в пелене тумана мы можем проследить его биографию до тех пор, пока он не вступил на путь Знания.

Исследования – никоим, впрочем, образом не подтвержденные самим Кастанедой – показали, что Карлос Сесар Арана Кастанеда родился под Рождество 1925 года в Перу, в историческом андском городе Кайямарка. По окончании “Национального Колледжа имени Гваделупской Богоматери” (Colegio Nacional Nuestra Senora Guadalupe), он некоторое время учился в Перуанской государственной школе изящных искусств. В 1948 году его семья переехала в Лиму и основала там ювелирный магазин. После смерти своей матери годом позже, Кастанеда отправился в Сан-Франциско а через некоторое время поступил в лос-анжелесский городской колледж, где два курса изучал творческое письмо и один курс – журналистику.

Кастанеда получил степень бакалавра искусств по антропологии в 1962 году в Калифорнийском Университете в Лос-Анжелесе. А в 1968 году, за пять лет до того, как ему была присвоена степень доктора философии по той же самой антропологии, издательство Калифорнийского Университета опубликовало книгу “Учение Дона Хуана: Путь Знания Индейцев Яки”, ставшую национальным бестселлером и сопровождавшуюся восторженной ремаркой Роджера Джеллинека в Книжном обозрении “Нью-Йорк Таймс”:
“Невозможно преувеличить значение работы Кастанеды. Он описывает шаманскую
практику, один Бог знает, насколько древнюю. Да, верно, подобные работы
встречались и раньше, но никогда еще их автором не был человек извне,
воспитанный в традициях современной философии и западного общества, и
никогда еще до сих пор описания не были столь детальными.”

Пламя вспыхнуло. “Учение” было продано тиражом 300,000 экземпляров в массовом издании “Баллантайн Букс” 1969 года. За ней последовали “Отдельная Реальность” и “Путешествие в Икстлан”, выпущенные “Саймоном & Шустером” в 1971 и 1972 годах. Сагу продолжили “Сказки Силы” (1974), “Второе Кольцо Силы” (1977), “Дар Орла” (1981), “Огонь Изнутри” (1984), “Сила Безмолвия” (1987) и “Искусство Сновидения” (1993). Библиофилам должно быть интересно узнать, что по словам самого Кастанеды, он писал о доне Хуане до “Учения”, в книге “Пролом Между Мирами”, но потерял рукопись в кинотеатре.

Чуть ли не наибольшей заслугой Кастанеды перед человечеством его поклонники считают привнесение им в общественную культуру богатых и разнообразных традиций шаманизма, с их акцентом на восприятии необычных миров и использованием загадочных сил, не всегда, кстати дружелюбных, в целях восстановления равновесия в душе, теле и общественных отношениях. А использование доном Хуаном пейота, дурмана и прочих сильнодействующих растений для обучения Кастанеды “искусству сновидения” породило многочисленных подражателей, ставших расширять свой кругозор не менее экстремальными методами – и не всегда с благоприятными результатами.

С другой стороны, критики кастанедовского “Пути Знания” называют его труды “непрекращающимся псевдо-антропологическим балаганом” полным сфабрикованными персонажами и дешевыми сенсациями, использующим поверхностные знания о богатейшей культуре коренных народов Америки для выжимания все новых денег из доверчивой публики. “Кастанеда привлекает читателя”, – пишет Ричард де Милле в “Путешествии Кастанеды” – “поскольку неизменно потакает его стремлению к мифам, волшебству, древней мудрости, истинной действительности, самоусовершенствованию, другим мирам и воображаемым товарищам по играм”.

Соответственно, Кастанеда, с которым столкнулся я, был единством противоположностей. Он был абсолютно неофициален, непосредствен, необычайно дружелюбен и временами заразительно весел. И в то же время, его заметный акцент (Перуанский? Чилийский? Испанский?) придавал его словам некоторый оттенок аристократической чопорности, хорошо подошедшей бы какому-нибудь послу, выражающему протест по поводу его выдворения из страны. Его высказывания были тщательно продуманы, изящно составлены, крайне серьезны и решительны. Он был необычайно эффективен.

Подобная внешняя противоречивость натуры у многих людей смотрится довольно отталкивающе, но данный случай – не из тех. Кстати, лишь перечитав все его книги по второму разу, я понял, что тугой Гордиев узел его повествований удерживает вместе именно эта противоречивость. Как мне по-свойски сказал сам автор во время нашего перерыва в интервью, посвященного уничтожению бутербродов: “Только столкнув лбами два противоположных взгляда на вещи, можно проскочить между ними к истине”.
У меня возникло ощущение, что он дал мне понять, насколько добротно воздвигнута его крепость и подзадорил штурмовать ее как мне заблагорассудится.

Кит Томсон: По мере того, как ваши книги делали персонажа по имени Карлос все более известным в мире, писатель Кастанеда все дальше и дальше отступал в тень. В последние годы было больше зарегистрированных явлений народу покойного Элвиса, чем Карлоса Кастанеды. Согласно легендам, вы трижды кончали самоубийством по разным причинам и один раз вполне достоверно погибли при крушении мексиканского автобуса двадцать лет тому назад. А мои поиски подлинных фотографий и записей вашего голоса окончились абсолютно безрезультатно. Как вы сможете доказать, сто вы настоящий Кастанеда, а не самозванец из Вегаса? Может у вас есть какие-нибудь уникальные родимые пятна?

Карлос Кастанеда: Ни одного! За меня может поручиться только мой агент. Это его работа. Но тем не менее вы вольны задать любые вопросы, направить мне в лицо свет яркой лампы и продержать меня здесь хоть до утра – все как в старых фильмах.

- Вы известны всем, как совершенно неизвестный никому человек. Почему вы согласились на интервью после того, как отказывались от них все эти годы?

- Потому что я – в конце пути, начавшегося свыше тридцати лет назад. Будучи молодым антропологом, я поехал на Юго-запад собирать на месте, в полевых условиях информацию об использовании местными индейцами лекарственных растений. Я собирался написать статью, получить ученую степень, стать профессионалом в своем деле. И меньше всего я тогда ожидал повстречать такого человека, как дон Хуан.

- Как именно пересеклись ваши пути?

- Мы с другом, тоже антропологом, выполнявшим роль моего проводника в той поездке, стояли на остановке автобусов “Грейхаунд” в Ногалесе, штат Аризона и разговаривали о чем-то. Вдруг мой коллега наклонился ко мне и указал на старого седого индейца. “Тсс! – сказал он. – Смотри, но только чтобы он не заметил.” И он рассказал, что этот индеец – непревзойденный знаток в использовании пейота и лекарственных растений. Это было все, что мне нужно было услышать. Я состроил самую важную рожу из всех, на которые был тогда способен, подкрался к тому индейцу, которого кстати звали доном Хуаном и ошарашил его сообщением, что я – крупнейший в своем роде авторитет по части пейота. Я сказал, что ему стоит отобедать и поговорить со мной… Ну или что-то в этом роде, но не менее невыносимо напыщенное.

- Старая уловка с приглашением на обед. Но вы-то ведь на самом деле не были таким уж авторитетом, не так ли?

- Еще как! Да я ничего не знал про пейот, кроме названия. Но это ничуть не мешало мне и я продолжал тарахтеть как ни в чем не бывало. Я все распространялся насчет моих сногсшибательных познаний, а он молча выслушивал мой треп, да только один раз случайно взглянул на меня, и у меня тотчас отнялся язык. Все мои амбиции растаяли, как воск в жарком воздухе того дня. Я был ошеломлен легкостью, с которой он прервал бурный поток моего красноречия и так и стоял молча, пока дон Хуан не сообщил, что подошел его автобус. Он попрощался и слегка помахал мне рукой, а я так и остался там стоять, как набитый дурак. На этом все и кончилось.

- Но и началось.

- Да, это было началом всего остального. Я разузнал, что дон Хуан был известен среди людей, как брухо, что в переводе на английский означает нечто среднее между врачевателем и колдуном. Я поставил перед собой цель – узнать, где он живет. В этом я преуспел и вскорости добился своего. И вот однажды я снова увидел его. Мы сошлись характерами и вскоре стали хорошими друзьями.

- В присутствии этого человека вы чувствовали себя, как идиот, и тем не менее искали его общества?

- Взгляд, который бросил на меня дон Хуан в тот день на автобусной остановке был не совсем обычным. Я бы сказал, что тем взглядом он перевернул всю мою жизнь. В его глазах было что-то особенное, казалось они светятся изнутри. Знаете, ведь мы все, как ни стараемся к сожалению про это забыть – обезьяны, антропоиды, приматы. Все мы обладаем древним знанием, напрямую связанным с нашим прародителем, жившим два миллиона лет назад и до сих пор накрепко засевшим в глубинах нашего мозга. Мы боремся с ним, постоянно пытаемся подавить, и это делает нас тучными, подрывает наше сердце, вызывает рак. Своим взглядом дон Хуан воздействовал именно на это самое нечто, составляющее нашу основу. И вся моя напыщенность красноречие и уверенность в себе отлетели под его взглядом, как шелуха, которой, кстати они и были.

- В конечном счете вы стали учеником дона Хуана. Каков был переход?

- Прошел целый год, прежде чем он доверился мне. Мы уже вполне хорошо изучили друг друга, когда он внезапно открыл мне, что является носителем определенного знания, переданного ему в свое время неназванным бенефактором (исп. – благодетель, жертвователь), подвергшим его определенному обучению. Дон Хуан куда чаще пользовался словом “знание”, чем словом “колдовство”, но для него они оба значили одно и тоже. Дон Хуан скзал, что выбрал меня в качестве своего ученика, но мне следует приготовиться к долгому и трудному пути. Я и представить себе не мог, насколько долгому и трудному… и насколько изумительно чудесному.

- Эта линия прослеживается во всех ваших книгах – ваша борьба за придание смысла всей этой “отдельной реальности”, с ее тридцатиметровыми комарами, человеческими головами, превращающимися в ворон и одним и тем же листом, падающим с дерева четыре раза подряд и колдунами, заставляющими большой настоящий железный автомобиль раствориться прямо среди бела дня. Но ведь все подобные трюки под силу обычному гипнотизеру достаточно высокого класса. Так может дон Хуан и был гипнотизером. Может он дурачил вас?

- Возможно. Но смысл любого из его действий сводился к убеждению меня в том, что мир намного больше и удивительнее, чем мы все привыкли считать, что наши обычные представления о действительности созданы в соответствии с неким социальным соглашением, которое само по себе – хитрейший из трюков. Мы обучаемся видеть и понимать мир через призму социальных норм. Мы сами надеваем себе на глаза шоры, воздвигая условные границы “реального мира” и тут же начисто забываем о всем, что осталось за ними. А остается немало. Практически – все. Дон Хуан разбивал эти границы для меня, показывая, что каждый из нас способен шагнуть в другие миры, не менее сложные, стабильные, и самодостаточные. Колдовство включает в себя технику перепрограммирования наших возможностей с тем чтобы мы могли воспринимать другие миры, такие же реальные, уникальные, абсолютные и всеохватывающие, как и наш, так называемый “материальный” мир.

- Дон Хуан всегда заставлял вас давать объяснения всему, с чем вы сталкивались, и предположения насчет истинной природы вещей, чтобы вы видели, насколько все это условно. Современные философы назвали бы это “деконструированием” действительности.

- Дон Хуан обладал внутренним пониманием того, как работает язык описаний, эта автономная непотопляемая система, как она создает образы “действительности”, которой мы верим, как малые дети. Его методы обучения были словно удары дубинкой, раз за разом обрушивавшиеся на мою твердолобую голову, пока я наконец не увидел, что мои драгоценные взгляды на жизнь были не больше, чем хитросплетение интерпретаций, которыми я защищался от чудесного незамутненного восприятия.

- Здесь есть противоречие. С одной стороны, дон Хуан десоциализировал вас, обучив смотреть на вещи без предвзятости. Однако похоже на то, что потом он вас ресоциализировал, вводя в новый круг умственных шаблонов, в новый набор интерпретаций, в новый ограниченный виток действительности – пусть на этот раз и “волшебный”.

- Это именно то, насчет чего мы с ним все время спорили. Он утверждал, что “размотал” меня, а я меж тем настаивал, что в действительности он “перемотал” меня на новый лад. Обучив меня магическим практикам, он дал мне новую искажающую призму, новый язык описаний и новый способ смотреть на вещи и быть частью мира. Я был пойман посередке между моей предыдущими взглядами на мир и новым описанием, колдовским, и вынужден как-то сопоставлять их вместе. Я чувствовал себя полностью выбитым из колей, мой мозг работал на холостых оборотах, словно автомобильный двигатель на нейтралке. Но дон Хуан был в восторге. Он объяснил все это тем, что я наконец-то сумел проскользнуть между описаниями действительности – между моим старым и новым представлениями, равно ложными.

В конечном счете я понял, что все мои прежние взгляды на мир были основаны на его безоговорочном рассмотрении, как чего-то крайне чуждого мне. Это свойство характерно для академической точки зрения, когда наблюдатель, якобы для того, чтобы не исказить объективность наблюдений, пытается напрочь забыть про свою, в общем-то непосредственную к ним причастность. В тот день, когда я повстречал дона Хуана на автобусной остановке, я был идеально академичен, триумфально отстранен, потворствуя себе в стремлении доказать свою несуществующую осведомленность относительно психотропных растений.

- Как ни смешно, именно дон Хуан познакомил вас впоследствии с Мескалито – зеленокожим духом пейота.

- Дон Хуан познакомил меня с психотропными растениями где-то на середине моего ученичества, когда наконец в полной мере оценил размах моей глупости и дерзости, которые я, само собой, принимал за явные признаки утонченности моей натуры. Я держался за свое привычное описание мира с невероятной яростью, убежденный в том, что это единственно возможная правда. Тут то и пришел на помощь пейот, ярко выпятивший все тонкие противоречия моей блистательной всеобъясняющей системы, и тем самым помогший мне прорубиться сквозь дебри типичной позиции западного человека, разглядывающего мир где-то там, в отдалении и бормочущего себе под нос комментарии насчет собственных впечатлений относительно него. Мир-то оказался не где-то там поодаль, а прямо вот здесь, под носом. Но за такой подход, за атаку своей психики с помощью галлюциногенов пришлось заплатить физическим и эмоциональным истощением. Потом понадобились месяцы, чтобы полностью придти в себя.

- Если бы вам снова пришлось пройти через это, отказались бы вы?

- Мой путь – это мой путь. Дон Хуан всегда говорил мне: “Совершай поступок”. Поступок – это не более чем преднамеренное действие, вызываемое силой, появляющейся после принятия решения. В конечном счете, ценность вхождения в необычное состояние, какое и начинается после употребления пейота и прочих сухофруктов, в том, что вы получаете точку отсчета, чтобы оценить во всей полноте совершенно изумительную природу повседневной действительности. Понимаете, путь сердца – это не дорога непрерывного самоанализа или какого-то там мистического полета сломя голову ко всем чертям. Это путь сквозь радости и горести мира. Мира, где каждый из нас на молекулярном уровне связан со всем остальным. Мира, являющегося чудеснейшим динамическим проявлением собственного абсолютного бытия и не нуждающимся ни в каких многомудрых логических обоснованиях своей значимости. Этот мир – и есть настоящие охотничьи владения воина.

- Ваш друг дон Хуан учит, что есть, как познать, что есть и как жить в соответствии с тем, что есть [и что пить %)]; другими словами, учит онтологии, эпистемологии и этике. Поэтому многие считают его образ слишком идеальным, чтобы быть правдоподобным. Они говорят, что вы создали дона Хуана, как собирательный образ, как аллегорическую фигуру, инструмент внедрения мудрых поучений.

- Измышление, что я придумал дона Хуана, нелепо. Я – продукт европейской интеллектуальной традиции, для которой персонаж, подобный дону Хуану, является абсолютно чуждым. И на деле все обстоит чуточку необычнее, чем кому-то того хочется. Я всего только репортер и мои книги – лишь отчеты о диковинном феномене, вынудившем меня совершить коренные перемены в своей жизни, чтобы только описать его в подобающих словах.

- Некоторые из ваших оппонентов кричат до посинения, что Хуан Матус временами изъясняется скорее как оксфордский дон, чем как индейский. Следовательно он много путешествовал и перенял свое знание из источников, не ограниченных традициями индейского племени яки.

- Разрешите признаться: я в восторге от идеи, что дон Хуан – не “идеальный” дон Хуан. Это так же верно, как то, что я сам – не наилучший из возможных Карлосов Кастанед. Однажды я совершенно случайно повстречал на вечеринке в Сосалито такого совершенного Кастанеду. Это было в начале семидесятых. Там я вдруг заметил в середине патио некую блестящую личность. Он был высок, белокур, голубоглаз, очарователен и босоног. Он как раз занимался тем, что подписывал книги. Хозяин сказал мне: “Я хотел бы познакомить вас с Карлосом Кастанедой.” О, это было само олицетворение Карлоса Кастанеды и вокруг него так и вертелись прекрасные женщины. Я сказал ему: “Рад встрече, мистер Кастанеда”. Он поправил меня: “Доктор Кастанеда”. Он был великолепен. И знаете, я думаю, что он представлял собой наилучший способ быть Кастанедой, идеальным Кастанедой, со всеми соответствующими выгодами из этого. Но, прошло время, а я все тот же Кастанеда, по-прежнему недостаточно хорошо одетый, чтобы играть самого себя в Голливуде. Равно как и дон Хуан.

- Кстати, о признаниях. Признайтесь, вы когда-нибудь рассматривали возможность сгладить эксцентричность своего учителя и представить его, как несколько более привычный персонаж, дабы его учение легче воспринималось вашими читателями, поголовно воспитанными все же в несколько иной традиции?

- Никогда не рассматривал такой подход. Сглаживание грубых углов для улучшения общего впечатления – это привилегия романиста. Я же несмотря ни на что краем уха слыхал о писаном и неписаном каноне науки: “Будь объективен!” Дон Хуан, что там греха таить, зачастую говорил на дурацком сленге мультипликационных героев. Самыми его любимыми изречениями были эквиваленты фраз: “Клянусь догом!” и “Не растеряй свои шарики!” Но, когда того требовали обстоятельства, он показывал превосходное владение испанским языком, что позволяло мне получать крайне детализованные объяснения запутанных значений его системы убеждений и лежащей в их основе логики. Так что если бы я взял на себя труд представить дона Хуана, как более последовательную, непротиворечивую личность, удовлетворившую бы ожидания той или иной аудитории, я бы как раз и привнес в свои книги пресловутую субъективность, демона, коему, согласно моим лучшим критикам, нет места в этнографических трудах.

- Скептики призывают вас доказать свою духовную чистоту и раз и навсегда изгнать этого демона обнародованием оригиналов заметок, которые вы вели во время встреч с доном Хуаном. Разве такой поступок не развеял бы все сомнения насчет того, являются ли ваши книги подлинными этнографическими работами, или же замаскированной беллетристикой?

- Чьи сомнения?

- Ну хотя бы ваших соратников – антропологов.

- Сенатского комитета по делу об Уотергейте. Джеральдо Ривьеры…
Было когда-то время, когда попытки увидеть мои записки не были обременены идеологической подоплекой. После “Учения дона Хуана” я получил содержательное послание от Гордона Уэссона, основателя науки “этномикологии”, занимающейся изучением человеческого использования грибов и прочей плесени. Гордон и Валентина Уэссоны обнаружили до сих пор существующие в горах неподалеку от Оахаки, что в Мексике, шаманские грибные культы. Доктор Уэссон просил меня прояснить некоторые аспекты использования доном Хуаном психотропных грибов. Я с удовольствием послал ему тогда несколько страниц моих путевых заметок, относившихся к интересующей его теме и дважды встречался с ним лично. Впоследствии он упоминал обо мне, как о “честном и серьезном молодом человеке”, или как-то в этом роде.

И все равно некоторые из моих критиков продолжали утверждать, что любые путевые записи Кастанеды должны восприниматься не иначе, как грубая подделка, написанная им за своим рабочим столом в тиши кабинета. И тогда я понял, что для меня не было никаких шансов добиться признательности у людей, не желающих понимать то, что открылось мне, какие бы доказательства я им не предъявил. Это освободило меня от утомительных попыток наладить взаимопонимание с широкой аудиторией и вернуло назад, к моим полевым исследованиям с доном Хуаном.

- Должно быть вы знакомы с заявлением, что ваши труды опошлили духовные традиции коренных народов Латинской Америки. Обвинение строится так: “Легионы презренных подражателей носителям исконной индейской культуры, нечистых на руку барышников и доморощенных шаманов читали ваши книги и вдохновились ими.” Что вы можете сказать в свое оправдание?

- Вот уж никогда не собирался создавать исчерпывающий каталог духовных традиций, так что считаю ошибочным оценивать мою работу в этом свете. Мои книги – всего лишь хроника наблюдений в довольно узкоспециальной сфере, написанная по мере моих сил достоверно. Да, я признаю себя виновным в этнографических исследованиях, которые мне, однако представляются не более, чем перенесением личного культурного опыта на бумагу. Смею заметить, что этнография немыслима без ведения записей. Что я и делал. И что с того, что произнесенные слова становятся записанными, а затем и опубликованными, и уже будучи опубликованными, превращаются через акт чтения в идеи в умах совершенно незнакомых автору индивидов? Не слишком ли все здесь притянуто за уши? Да, мне несказанно посчастливилось, и мои книги читают по всему миру. Или кто-то собирается запретить людям читать то, что им вздумается и думать, как им хочется? Нет, тогда мои книги доступны каждому, кто может различить буквы. А уж за все достоинства и недостатки своих читателей я ответствен не более, чем любой другой писатель. Так что давайте судить меня лишь за мои поступки. Вот за них я готов держать ответ.

- А что дон Хуан думает о вашей всемирной известности?

- Бред, бестолковщина. Я понял это совершенно определенно, когда в свое время торжественно вручил ему экземпляр “Учения дона Хуана”. Я сказал: “Это про тебя, дон Хуан.” Он повертел книгу, перевернул ее, рассмотрел со всех сторон, пошелестел страницами, как колодой карт… и протянул мне обратно. Я был удручен и сказал, что хотел бы, чтобы он принял ее как подарок. Дон Хуан отвечал, что предпочел бы не брать ее, потому что, как он сказал: “ты же знаешь, на что у нас тут в Мексике идет вся бумага”. И потом он добавил: “Передай своему издателю, чтобы следующую твою книгу он печатал на более мягких листочках”.

- Ранее вы отмечали, что дон Хуан преднамеренно использовал в своем обучении драматические моменты. И ваши записи в полной мере отражают такую позицию. Меж тем, подавляющее большинство остальных антропологических работ умышлено написаны нудным, монотонным языком, как будто чем больше их чтение утомит читателя – тем больше достоверности это им придаст.

- Описать мои удивительные приключения с доном Хуаном, как нечто скучное и дидактическое, для меня значило бы солгать. Мне потребовалось много лет, чтобы оценить тот факт, что дон Хуан был настоящим мастером в использовании разочарований, всевозможных отклонений от темы и частичных откровений, как способов обучения. Он прямо-таки стратегически смешивал откровения и обман в самых невероятных сочетаниях. Для него было в порядке вещей утверждать, что обычная и отдельная реальности на самом деле неразделимы и должны рассматриваться как взаимосвязанные части чего-то большего, а на следующий же день опровергать самого себя, настаивая, что границы между отличными реальностями должны соблюдаться любой ценой. А когда я спрашивал, почему же так, он отвечал: “Потому что ничто не может быть более важно, чем удержание твоего личного мира неповрежденным”.

Он был прав. В начале моего ученичества это было для меня самым главным. Потом-то я уже сам понял, что путь сердца требует полной отдачи, требует такого самоотречения, которое для неподготовленной личности просто головокружительно ужасающе. И лишь так можно достичь блестящих изменений.

Также я понял причину по которой учение дона Хуана может и должно быть отклонено как “чистой воды аллегория” определенными специалистами, чья священная миссия заключается в всемерном укреплении границ, которые культура и язык накладывают на восприятие.

- Это подводит нас к вопросу, кто определяет “правильное” культурное описание. В настоящее время некоторые из критиков Маргарет Мид заявляют, что она была “неправа” насчет островов Самоа. Но почему бы не сказать менее догматично, что она представила лишь часть общей картины, субъективное описание, основанное на уникальным столкновением с экзотической культурой? Очевидно же, что ее выводы отразили общественные взгляды ее времени, равно как и ее личные предубеждения. Кто обладает полномочиями разгородить науку и искусство?

- Заявление, что искусство, магия и наука не могут существовать в одном месте одновременно, это устаревший пережиток философских категорий Аристотеля. В социологии двадцать первого века мы должны будем избавиться от такого рода ностальгии по античным временам. Даже само понятие этнографии представляется мне чересчур закостеневшим, поскольку оно предполагает, что описание иных культур – целиком задача антрополога, между тем, как на деле этнограф столкнется с множеством граней чуждой культуры, имеющих лишь поверхностное отношение собственно к антропологии. Более того, сам этнограф не может являться стерильным инструментом науки. Как личность, он несет в себе не меньшую многогранность, чем тот феномен, который он описывает, и это неизбежно наложит отпечаток на его работу.

- Таким образом, наблюдатель, наблюдаемый феномен и процесс наблюдения составляют неразделимое целое. С этой точки зрения действительность не просто воспринимается, она разносторонне интерпретируется различными наблюдателями, каждый из которых обладает своим уникальным взглядом на мир.

- Именно так. Колдовские традиции привели к осуществлению на практике некоторых теоретических предпосылок о природе восприятия, искажающего истинное положение вещей в соответствии с собственными представлениями. Потребовалось много времени, прежде чем я интуитивно догадался, что на самом деле существовало три Кастанеды: первый, наблюдающий дона Хуана, как человека и учителя, другой, являющийся подопытным образцом для его обучающих техник – учеником, и наконец третий, записывавший все эти приключения на бумагу. Три здесь – число условное, олицетворяющее бесконечно менявшиеся мои воплощения. Точно так же непрерывно менялся и сам дон Хуан. Мы вместе пересекали разлом между миром повседневности и миром невидимым, который дон Хуан называл “вторым вниманием” предпочитая эту конструкцию термину “сверхъестественное”.

- То, чем занимаетесь вы, совсем непохоже на то, что считает своей задачей большинство остальных антропологов.

- Убежден, что тут вы правы на все сто! Кто-то недавно спрашивал меня, как, черт возьми, относятся ортодоксальные антропологи к Карлосу Кастанеде? Не думаю, что большинство из них вообще ко мне хоть как-нибудь относится. Некоторые должно быть несколько раздражены тем, чем я занимаюсь, но поскольку они не считают мои работы ни на грамм научными, они не особенно об этом беспокоятся. Для большинства, зарабатывающих себе хлеб на этом поприще, антропологические исследования заключаются в следующем: вы приезжаете в экзотическую страну, останавливаетесь в отеле и не спеша потягиваете ледяной виски с содовой, в то время, как толпы туземцев валом валят к вам в номер и наперебой рассказывают о своей культуре. Они вещают вам о куче различных вещей, а вы нехотя водите ручкой в блокноте, чтобы потом, по прошествии еще многих запотевших стаканов с виски вернуться домой, загнать свои записи в компьютер и начать искать взаимосвязи и противоречия. Вот что для них такое – научный подход к антропологии. Для меня это – ад на земле.

- Как в действительности вы пишете свои книги?

- Наши беседы с доном Хуаном на протяжении моего ученичества велись преимущественно по-испански. С самого начала я пытался убедить дона Хуана разрешить мне использовать магнитофон, но он сказал, что полагаясь на что-то механическое, мы ослабляем свой потенциал. “Это лишает тебя магической силы,” – сказал он. – “Лучше учиться всем телом, тогда ты будешь помнить всем своим телом.” Я совершенно не понимал тогда, что он имел в виду. Постепенно я скопил множество записей его наставлений, а он то и дело потешался над моими стараниями. Он находил их очень забавными… А что до моих книг, так я сновижу их. Я собираю себя и свои записи -как правило днем, но не всегда – перечитываю их, попутно переводя на английский. Вечером я сплю и вижу, что я хочу написать. Затем я встаю и записываю в тихие ночные часы все то, во что превратились мои дневные мысли во время сна. К этому времени они уже согласованы и полностью приведены в порядок.

- Вы когда-нибудь переписываете заново?

- Не в моих привычках так делать. Постоянное писание для меня скучно и утомительно. Сновидение куда лучше. Многие из моих тренировок с доном Хуаном были направлены на перестройку моего восприятия с тем, чтобы я мог удерживать образы моих снов достаточно долго для того, чтобы их как следует рассмотреть. Дон Хуан был прав насчет магнитофона и – теперь-то я и сам это понял – насчет моих записей. Они были моими костылями и больше я не испытываю в них необходимости. К концу моего знакомства с доном Хуаном я научился слушать, смотреть, чувствовать и вспоминать каждой клеткой своего тела.

- Ранее вы упоминали о конце своего пути, а теперь вы говорите о про конец своего знакомства с доном Хуаном. Где он теперь?

- Он ушел. Исчез.

- Не оставив никакого ключа к разгадке?

- Дон Хуан сказал мне, что он собирался исполнить мечту каждого мага покинуть этот мир и отправиться в “невообразимые измерения”. Он сместил свою точку сборки с ее обычной фокусировки на привычном человеческом мире. Мы это называли сгоранием изнутри. Это альтернатива смерти. Выбор прост: тебя или зарывают на два метра под землю под клумбой с чахлыми цветочками, или же ты сгораешь. Дон Хуан выбрал огонь изнутри.

- Полагаю, что это способ стереть личную историю. Следовательно, этот наш разговор – своего рода некролог дону Хуану.

- Он сознательно выбрал такой конец. По собственной воле. Он хотел расширить свое естество, соединив физическое тело с энергетическим. Его приключение началось там, где маленькая лужица личности вливается в великий океан. Он называл это “окончательным путешествием”. Такая безбрежность непостижима для моего разума, поэтому я должен отказаться от дальнейших объяснений. Понимаю, что принцип объяснения всего на свете призван защитить от страха перед неведомым, но тем не менее предпочитаю это неведомое.

- Вы путешествовали, как никто другой. Скажите мне прямо: действительность – это в конечном счете безопасное место?

- Однажды я спросил у дона Хуана что-то в этом роде. Мы тогда находились одни посреди пустыни. Ночь, миллиарды звезд… Он искренне и дружелюбно рассмеялся. И сказал: “Разумеется, вселенная милостива. Она может уничтожить тебя, но в течении этого научит чему-нибудь безусловно стоящему.

Comments are closed.